Поиск
  • Наталья Смирнова-Вербье, Ольга Макарова

Никогда не ходите под аркой

Нужен ли повод для того, чтобы вспомнить о хорошем человеке? Иногда – да. Роль такого повода, светлого или печального, играют даты. День рождения, год смерти, час награждения, время премьеры — за хороводом цифр, бывает, стоит очень многое. Замечательный хореограф и педагог Георгий Дмитриевич Алексидзе умер 20 июня 2008 года. Хотя вернее было бы сказать — трагически погиб. Погиб злобною и тупою волей людей, случайно встреченных им на улицах Москвы. Алексидзе долго и мужественно боролся с этой недоброй волей — со дня нападения он прожил еще четыре драматичных, полных творчества и неравной борьбы года.

Другая «алексидзевская» дата, более тёплая и круглая, случилась в этом году чуть раньше. Январь, 7-е число — 75 лет со дня рождения. Но оказалось, что здесь таился сюрприз для исследователя. Ведь даже всезнающие энциклопедии могут ошибаться. День рождения Георгия Алексидзе вовсе не 7 января 1941 года. Хотя об этом сообщают и «Балет», и «Русский балет», и «Петербургский балет». И именно это утверждали, казалось бы, непогрешимые строки личных документов. Но, будучи неверными, они тоже стали причиной. Причиной, ухватившись за формальный повод, вспомнить и поговорить. Вспомнить — о хореографе, чьё творчество ещё ждёт своего тщательного анализа и осмысления. Поговорить — о педагоге балетмейстерского мастерства, чей метод, судя по его ученикам, обладал какой-то уникальной силой. Вроде бы ничего не скрывавший Алексидзе подробно описал эту свою программу в книгах. Но создаётся впечатление, что главное затаилось не в этих строках — честных и искренних — а где-то рядом.

Первые выпускники Алексидзе в Ленинградской консерватории были фактически его ровесниками. Среди них Борис Эйфман и Леонид Лебедев. Но в этой подборке интервью собраны воспоминания другого поколения. Это ученики Алексидзе из Академии русского балета им. А.Я. Вагановой, где он преподавал вплоть до самой своей смерти. Разница в возрасте между ними— несколько десятилетий. Но и для них он не стал ментором, а превратился в мудрого и строгого друга. И, кстати, свой настоящий день рожденья, 14 ноября, Алексидзе часто отмечал вместе с ними. Справедливо полагая, что то, что между строк учебников, — гораздо важнее.

Наталья Смирнова-Вербье

Фото Владимира Зензинова


Юрий Смекалов, солист Мариинского театра, хореограф


«Чем больше человек занят, тем больше у него свободного времени»


Георгий Дмитриевич был из числа людей, которые умеют и хотят делиться, для которых реализация собственных амбиций не является первостепенной, а существует сверхзадача, и какая-то общая проблема встает во главу угла. Педагог, помимо способности передать информацию, должен обладать полным спектром человеческих качеств – способностью поверить в ученика и заставить его поверить в самого себя. Алексидзе был именно таким человеком. Он вдохнул в меня веру в свои силы, привил желание к постановочной деятельности. В 20 лет из-за травмы я думал, что с танцами мне придется завязать, и вынужден был поступить в Академию русского балета на балетмейстерское отделение. Георгий Дмитриевич стал главным учителем в моей жизни.


Вы осознанно поступали на курс Алексидзе?


На момент поступления в Академию я не был хорошо знаком с его творчеством, но многие советовали мне идти учиться именно к Георгию Дмитриевичу. Я мало встречал хореографов, у которых уровень духовного содержания работ был бы глубже, чем у Алексидзе. И, конечно, его постановки безумно музыкальны! Он мыслил не музыкальными фразами, а тактами: каждый такт имел заполнение – какое-то движение, поворот головы, взгляд, и он это всегда подчеркивал. Когда я делал первые работы по его заданию, у меня ничего не получалось, мне казалось, что я абсолютная бездарность и с этим невозможно ничего сделать. Мы приходили с Георгием Дмитриевичем в зал, я показывал работу, а он смотрел и говорил: «А давай здесь чуть-чуть добавим красочки, на это акцент сделаем». Я видел, насколько он великодушен, а это главное для педагога. Когда я еще не сделал ничего, он мне говорил: «Тебе обязательно надо идти в Мариинский театр, заниматься крупной формой». Только сейчас, спустя десять постановок, несколько из которых крупные, я понимаю, что это, действительно, мне ближе, чем малая форма, мне интересно выстраивать линию сюжета, драматургию.

Человека, лучше Алексидзе разбирающегося в музыке, я не знаю. Кажется, он знал абсолютно всю музыку, которая существует. Ты ему говоришь о какой-то теме, которая тебя волнует, а он сразу советует, какую взять музыку. На его занятиях мы много говорили о литературе, он рассказывал, каким образом надо воспринимать информацию, ссылаясь на древнегреческих философов, на Новерра, на своего учителя Ф.В. Лопухова.


Если Георгию Дмитриевичу задать вопрос, что важнее – форма или содержание, на Ваш взгляд, как бы он ответил?


Мне кажется, форма для него первостепенна, хотя все его балеты очень содержательны. Например, я танцевал его балет «Демон» на музыку Канчели – история в нем была рассказана хореографически, без пантомимы. Георгий Дмитриевич очень много времени уделял тому, как сделать постановку содержательной, как наполнить ее смыслом – пусть это будет постановка на 52 такта, но за них ты должен раскрыть идею.

С ним мы часто общались не как учитель с учеником, а как друзья. Когда у меня возникали какие-то проблемы, связанные с творчеством, с какой-то партией, я в первую очередь шел к нему, советовался, как мне поступить. И он мне очень помогал, поддерживал. После страшного инцидента, когда его избили в Москве, мы с ним еще больше сблизились: проводили много времени вместе, общались, делились самым сокровенным. Однажды я решил сделать ему сюрприз, и когда Георгий Дмитриевич летом уехал в Тбилиси к семье, за время его отсутствия сделал ремонт в его комнате в общежитии.


Как Вы думаете, чему Алексидзе хотел научить своих студентов?


Он хотел привить любовь и преданность своему делу. Георгий Дмитриевич всегда говорил: «Чем больше человек занят, тем больше у него свободного времени». Учил не пренебрегать музыкой ни в плане формы, ни в плане содержания. Когда хореографы позволяют себе купирование музыкальных частей, происходит купирование мысли, заложенной композитором в произведение. Если тебе необходимо создать атмосферу в спектакле, есть замечательные композиторы наших дней – обратись к ним, они напишут то, что тебе необходимо. Мир строится на взаимном уважении людей друг к другу, и этому Алексидзе тоже учил. Вообще, у такого обаятельного человека хочется учиться всему – его деликатности по отношению к музыке, хореографии, его элегантности в отношении к женщинам – несмотря на возраст и болезнь, он всегда подавал руку, пропускал вперед, даже когда ходил с палочкой и почти ничего не видел. Все это говорит о глубочайшем воспитании, а этому научить невозможно. Самое главное, что он пытался привить своим ученикам, – это внутренняя деликатность.

Беседовала Ольга Макарова


Ф.В. Лопухов и Г.Д. Алексидзе



Виктория Голубева, хореограф и педагог Russian Choreographic Academy, Мельбурн

«Хореограф - это не мужчина и не женщина»

Когда произошла ваша первая встреча?


Я у него была занята как исполнительница в двух работах. В работе на музыку Малера, открывавшей кинофестиваль «Янтарная пантера» в Калининграде, и в «Монологе» на музыку Канчели в театре Эйфмана. Но, естественно, он не помнил этих подробностей, когда я пришла абитуриенткой. Их помнила я. На самом деле, если бы Алексидзе не набирал курс – я бы просто и не пошла учиться! Никакие другие, предыдущие или ныне здравствующие преподаватели, меня не устраивали.

Леонид Якобсон утверждал, что хореографом надо родиться, что научиться этому виду творчества нельзя. Но успешная и плодотворная преподавательская практика Алексидзе опровергает это мнение...

Он соглашался с этим, но все ж утверждал, что ремеслу возможно обучиться, не хватая звёзд с небес. И учил нас всех. На моём курсе были разные персонажи, сначала было восемь студентов, до выпуска дошло чуть более двух… И все ушедшие не были отчислены Мастером, они уходили сами, осознав, в какое сложное дело ввязались, осознав, что ошиблись дверью.

Было ли что-то особенное в его методе преподавания?

Чтобы говорить об особенностях его метода, надо сравнить с другими… Панибратства на курсе не было. Алексидзе был грузином в самом лучшем и красивом смысле этого слова. Его день рождения отмечался в его кабинете, наши собственные дни рождения отмечались сообща. Он был и у меня в гостях, в доме через мост от улицы Зодчего Росси. Но это не выглядело панибратством, потому что едва дело касалось работы – он становился и жестким, и требовательным. Мы сразу переключались с жизни на профессию. Еще мне запомнилась его фраза: «Хореограф – это не мужчина и не женщина, это – Художник! Это надо зарубить на носу и всю жизнь с достоинством нести эту миссию». Никогда не уничижал людей, даже беспомощных, в выборе слов был весьма деликатен.


Он был очень внимателен к своим ученикам...


Очень. Не думаю, что многие педагоги вникали в обстоятельства жизни своих студентов так, как Алексидзе. На втором курсе я хотела забрать документы, по своим личным, довольно серьезным причинам. Пришла, сказала ему об этом. Он ответил: «Это не повод все бросать». – «Но я не могу ничего делать, не мо-гу. Обесточена». Алексидзе: «Даю тебе месяц. А уже потом просто начинай слушать музыку…» Он поступил как психотерапевт, как замечательный домашний врач и в этой ситуации меня спас. Потихонечку, через три месяца я начала ставить какие-то опусы, дуэты. У меня внутри еще все болело, но сама мысль, что я не ушла из профессии, что он меня поддержал нужным словом… Такое – умирать будешь, не забудешь!

Но, в то же время, учёба у Алексидзе никогда не была лёгкой...

Любил давать задание – пойти и найти, например, «Историю солдата» Стравинского в таком-то филармоническом исполнении… Или малоизвестные фортепианные произведения Рахманинова. А в то время компьютеризация только начиналась, да, впрочем, и сегодня в сети не всякий раритет найдешь. И вот отправляешься в обход всех фонотек города. Алексидзе считал, что хореограф обязан еще и администратором себе быть хорошим, если не можешь найти необходимое для работы, ничего у тебя не выйдет. Иди и найди! Сложно было поначалу, потом легче. Он вызывал абсолютное, полное доверие. Мне не хотелось с ним спорить или что-то доказывать, так все органично воспринималось: Алексидзе сказал «надо» – значит, я пойду, найду, сделаю.


Позволял ли он наблюдать свой собственный процесс творчества?


Очень любил к себе позвать на постановочные. Помню, выпускались в АРБ две яркие девчонки – Ольга Есина и Маша Яковлева. Алексидзе позвал меня посмотреть на их вариации и сказал: «Понимаешь, все родилось из-за них! Родилось как вдох и выдох! Мы вообще не работали…» И ведь вариации эти смотрелись так свободно и непосредственно, как будто девочки импровизировали на наших глазах, а не исполняли поставленные номера. Вот такие вещи он любил делать!

Любил сложные, «садистические» задания, мозговые штурмы, неожиданные ситуации. Чтобы открыть в студентах что-то, что они сами о себе не подозревали. Фантастический преподаватель!


История не терпит сослагательного наклонения, но... если бы Алексидзе был жив, что бы он ставил сейчас, как ты думаешь?


Если б ему давали возможность постановок – он бы продолжил ставить свои эстетские, благородные вещи.


Беседовала Наталья Смирнова-Вербье



Г.Д. Алексидзе и М. Бырышников в репетиционном зале



Анастасия Кадрулёва, хореограф и педагог театра «Балет Москва»


«Во время постановочной работы никогда не занимайтесь сексом»


Учиться у Алексидзе — было ли это твоей первоначальной целью при поступлении?


Целенаправленно к нему я не поступала. Меня распределили на курс к Эдвальду Арнольдовичу Смирнову. Спустя два-три месяца у нас возникла конфликтная ситуация. Не очень яркая, но тем не менее. А Алексидзе просто опаздывал к началу учёбы. И когда я узнала, что Гоги приехал, я пошла к нему в кабинет и попросилась в ученики. Он сказал: «Ты первый человек, который подходит ко мне с такой просьбой. Обычно я себе учеников выбираю. А тут ты меня выбрала как педагога. Ну, давай, попробуем». Мы начали пробовать, и в дальнейшем я училась у него.


Почему именно к Алексидзе?


Я слышала много восторженных отзывов о нём от своего друга на тот момент, Юры Смекалова. И как про человека и как про педагога. Как хореографа я его знала плохо. Мне кажется, что это какая-то воля случая, стечение обстоятельств...


Был ли у него какой-то педагогический секрет?


Мне кажется, что Гоги — педагог от Бога. Несмотря на то что он любил систематизацию, к каждому человеку он находил подход заново. Меня он фактически не учил. Композиции, например. Мы даже ни разу с ним в балетном зале не были. Просто четыре года он был моим единственным близким другом, был мамой. Я за ним ухаживала как за сыном, он за мной как за дочкой. То есть я провела в его комнате, в общежитии АРБ все четыре года обучения. Ну не тащить же человека, которому это здоровье не позволяет, куда-то в зал. И всё время, что мы проводили вместе за чаем, за готовкой, за уборкой его комнаты, за прогулками, он просто рассказывал. Про Лопухова и Якобсона, как про своих друзей, про Баланчивадзе, про Эйфмана. Это были воспоминания, которые абсолютно не относятся к профессии хореографа. Он рассказывал о психофизике, о какой-то подсознательной структуре, которая движет художником. Он знал, например, что на момент поступления я ненавидела классичекую музыку...


Эту историю он описывает в своей книге "Балет в меняющемся мире"...


Да. И он говорил мне — прослушай, пожалуйста, к завтрашнему дню вот эти 50 дисков. Тактично, исподтишка, кормил меня классической музыкой. Я не могла его не послушать. И где-то через полгода поняла, что мне уже начинает быть интересно, что я уже не могу без прослушивания этих 50 дисков каждый день. Новых причём. И я сама начинала выбирать произведения, которые никогда не выбрала бы до встречи с ним. За счёт того, что я слушала в таком огромном объёме музыку разных веков, стилистик, композиторов, я, сама того не осознавая, начинала любить всю эту музыку.


Он воспитывал из вас бесстрашных творцов?


Я сейчас могу действительно бесстрашно взять любого композитора и поставить хореографию на его музыку.


Ты не доучилась у него один год...


Да, он плохо себя чувствовал и просил меня курировать своих студентов первого курса. 15 учеников у него, по-моему, было на тот момент. Я начала курировать, когда он ещё был жив. Он попросил руководство академии, чтобы я осталась в качестве педагога по искусству балетмейстера, чтобы довести хотя бы этих студентов до конца.


Общение с Алексидзе помогло тебе в этой непростой деятельности?


Не просто помогло. Начиная со второго курса мы были лучшими друзьями, и он со мной делился практически всем. Он рассказывал про каждого студента, что с ним нужно делать, какое ему задание дать, как навести на идею, как помочь выбрать музыкальный материал. Конечно, я на тот момент это всё не оценивала как опыт, идущий в мою пользу. Но в дальнейшем оказалось так, что это общение с Гоги очень сильно помогло. Я начала заново переосмысливать его программу, что-то добавлять. Перед уходом он просил меня: «Главное, не подавляй личность хореографа. Давай возможность самораскрытия. Нужна лишь капелька воды, чтобы бутон расцвёл».


Что бы Алексидзе мог ставить в сегодняшнее время?


Не знаю, Алексидзе был настолько непредсказуем в своём творчестве. Единственное, что могу сказать, что в последнее время он очень верил в Бога. Были в какой-то мере страх и понимание, что ему недолго на этой бренной земле осталось. Последние 4 года, которые я его знала, он был обращён больше к метафизике, к какой-то божественной тематике, к библейским сюжетам. И, несмотря на то что он был Мастер, свои постановки он начинал, как будто бы с нуля, как ребёнок, который ничего не знает. Очень волновался, плакал. Как будто бы он вообще никогда в жизни не ставил. Но, тем не менее меня как будущего хореографа он направлял с удивительным спокойствием.


Какие его слова тебе запомнились больше всего?


Гоги всегда просил во время творческого процесса не ходить в театр и не заниматься сексом. Он говорил, что момент творчества – это момент, который исключает всё материальное. И ещё один совет – никогда не проходить под аркой перед тем, как идёшь на постановку. Потому что связь с Богом нарушается.


В Петербурге это довольно сложно выполнить...


Вот я и искала все эти ходы, чтобы под арку не зайти.


Был ли результат?


У меня до сих пор это срабатывает. Главное ведь – верить.


Беседовала Наталья Смирнова-Вербье



Дарья Барабанова, актриса, хореограф, перформер


«Лучше природы не сделаешь…»


Даша, расскажи, как ты познакомилась с Георгием Дмитриевичем.


Учась в Университете культуры, я пришла в Вагановскую академию узнать, как туда можно поступить. Мне тогда было 19 лет. В учебной части мне посоветовали обратиться к вошедшему в тот момент Георгию Дмитриевичу. Он расспросил, где я учусь, я сказала, что хорошо ставлю – в Университете культуры по композиции мне поставили самый высокий бал. А он: «Да ну, ты такая маленькая, иди танцы цыпочек ставь! Тебе рано». Но все-таки он позвал концертмейстера, и мы пошли в зал. Он просил играть абсолютно разную музыку – от Баха до народных и джазовых мелодий. Я под нее импровизировала. Георгий Дмитриевич сказал: «Молодец, ты очень хорошо импровизируешь, я это не всем говорю. Я допущу тебя до экзаменов, а там – как решит комиссия». Тогда не брали без стажа работы в театре. В итоге я поступила, но попала в класс к другому педагогу, Георгий Дмитриевич в тот год не набирал студентов. Но он всегда интересовался, как у меня дела. И я стала показывать ему свои работы. Первые полгода он меня жутко критиковал, не скупился в выражениях. Только после первой сессии впервые меня похвалил: «О, вот какой-то твой стиль». И позвал меня отмечать экзамен коньяком. Может быть, понял, что есть смысл вкладываться… С этого момента началась дружба.

Помню, однажды, когда я только-только попала к Георгию Дмитриевичу, он что-то мне говорил в зале, стоя, облокотившись на фортепиано. И я так же встала. А он вдруг как треснет по роялю: «Ты как стоишь, когда с педагогом разговариваешь!» После этого, заходя в зал, я вытягивалась, как солдат, и говорила: «Здравствуйте, Георгий Дмитриевич». На первых порах он, наверное, хотел меня воспитать. А потом на многое закрывал глаза, был мне и как учитель и в чем-то как отец. Он опекал меня. Мог позвонить и спросить: «У тебя есть, что кушать? Витамины, может, тебе купить?» Или мог спросить, чем я занимаюсь и занимаюсь ли. У нас сложились очень доверительные отношения. Под конец мы были совсем как родственники: когда случилась беда, его избили, я с ним ходила по театрам, на концерты, покупала ему еду, лекарства.


Тебе довелось поучиться мастерству хореографа у разных педагогов. В чем изюминка Алексидзе?


Он разбирал мои работы, на артисте показывал, как развить движение, фразу, какие могут быть варианты. А своему педагогу, в классе которого я официально числилась, я показывала только готовые постановки, и он говорил: «Можно и так. Балетмейстерскому искусству научить невозможно, вы все способные, сочиняйте».


А Георгий Дмитриевич считал, что можно научить?


Я думаю, он учил тому, где взять. Он говорил, что почитать, что посмотреть, какую музыку послушать. Он давал мне задание, и я, окрыленная, летела в библиотеку искать какой-то материал. Из мифов, помню, мне досталось Похищение Европы – как интересно и эмоционально он рассказывал! Он мог вдохновить на то, чтобы с остервенением взяться за работу. Весь первый курс Георгий Дмитриевич меня настраивал на то, чтобы я сидела, как в келье, и училась: «У тебя такие пробелы! Если ты не будешь пахать с утра до вечера, у тебя ничего не получится». И я честно читала все, что он говорил, ходила в фонотеку слушала всякую необычную музыку, которой и в интернете-то сейчас, наверное, нет.

Георгий Дмитриевич любил жадных до творчества людей, а я очень хотела учиться, и он меня принял. Я чувствовала, что мне дают, дают, меня толкают. Я всегда могла ему позвонить. Однажды приехала на залив в шторм, смотрю на волны, звоню Георгию Дмитриевичу, чтобы поделиться идеей сделать постановку о море, а он: «Не надо, лучше природы не сделаешь». Или я могла позвонить и в восторге в слезах сказать: «Это такая музыка!». А он не был сентиментальным, всегда говорил: «Убери эти сопли, давай работать». Я по-актерски шла внутрь своего переживания, а он учил смотреть со стороны.


Как он работал с артистами?


Он искал личности, которые ему были интересны, и работал с ними, как с драматическими актерами. Целовал актрис, обнимал их очень открыто, откровенно, не формально выстраивал рисунки – он копал изнутри души, выводил людей на непривычные состояния, заставлял открыться и спеть свою песню.


Острый был на язык?


Да. Очень любил пошутить. А когда ругался, я всегда понимала, что это справедливо. В разговорах он любил ввернуть какую-нибудь шутку, смущающий юных девочек рассказ, а потом вдруг начать говорить о полифонии, атональной музыке или о чем-то еще, во что надо было вдумываться, – постоянно переключал уровни восприятия.

Георгий Дмитриевич для меня – пример героического служения профессии. Он уехал от семьи, жил в маленькой комнатушке в общежитии на улице Зодчего Росси – ради искусства поставил на карту все. Даже когда после сложнейшей многочасовой операции по восстановлению зрения он должен был какое-то время отдыхать и ничего не делать, а ему пришло приглашение в Ташкент ставить балет, он поехал. Там второй раз отошла сетчатка, и после этого он практически ничего не видел. Но он постоянно слушал какую-то музыку, придумывал какой-то балет, он жил этим, это его держало. До сих пор мне кажется, что он поехал ставить какой-то очередной спектакль и скоро вернется…


Беседовала Ольга Макарова


Фото Владимира Зензинова

Просмотров: 507Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все