Поиск
  • Наталья Плуталовская

Полина Семионова: «Поиск — это единственный верный путь»

Прима-балерина American Ballet Theatre, приглашенная звезда Staatsballett Berlin и Михайловского театра Полина Семионова любима публикой по всему миру. История девушки, в 17 лет ставшей примой крупной европейской труппы и балетной сенсацией, похожа на сказку, но за успехом Полины стоит не магия, а годы усиленной работы, требовательность к себе и огромная любовь к своему делу. В интервью журналу «PRО Танец» Полина рассказала о своих предпочтениях в хореографии, о знакомстве с великими мастерами, о своих учителях и ученицах.



– Полина, в прошлом сезоне Вы впервые после достаточно долгого перерыва танцевали на московской сцене. Вы ощущали, что возвращаетесь домой? Вы вообще чувствуете себя русской балериной, или за время работы за границей эта связь пропала?

– Конечно, я русская балерина. Когда спустя несколько лет после подписания контракта с Staatsballett Berlin я приехала танцевать на концерт Майи Плисецкой в Кремле, это было очень волнительно. И до сих пор так, честно! С одной стороны, ты это покинул, а с другой, это все равно твой дом, он всегда в твоем сердце. Я уже двенадцать лет как уехала, почти тринадцать, но все равно я ощущаю через такой промежуток времени: что бы ни случилось, где бы я ни танцевала и сколько бы ни отсутствовала, Россия — мой дом. Приезжать домой, если ты отсюда уехал, непросто. Я понимаю, что смотрят по-другому, с большим взысканием, наверное. Сейчас чуть-чуть полегче, потому что я меньше думаю об этом. Мне помогает такой настрой: на сцене надо не кого-то там покорить или кому-то что-то доказать, ты здесь ради искусства. Но я не могу сказать, что танцую только ради себя или только ради публики — думаю, это комбинация того и другого.

– Вы приезжали в Москву с хореографией Ролана Пети, Джорджа Баланчина и Кеннета МакМиллана. Это очень непохожие авторы. Чей стиль Вам ближе?

– Да, они разные. Вообще сложно сравнивать балет с гала-концертом. Я намного больше люблю танцевать балеты. Когда ты выходишь только с одним, например, адажио из балета «Манон», ты не можешь раскрыться так, как ты раскрылся бы в целом спектакле. Я очень люблю «Манон»! Так приятно ощущать в этом спектакле эпоху; платья, прически, позы, манеры — я в этом во всем просто утопаю!

– А «Кармен»? Кажется, этот спектакль Вам тоже очень нравится?

– «Кармен»… Я неделю назад танцевала этот спектакль целиком, но в этот раз вдруг по-особенному его почувствовала. Должна сказать, я не знаю почему, но мне нравится играть на сцене противоположных по характеру персонажей, роковых. Может быть, потому что я могу быть не совсем собой. Что-то такое внутреннее вырывается. (Смеется). Это очень интересно. Нет, я не могу сказать, что что-то ближе! И «Манон», и «Кармен», и «Онегин», и «Ромео и Джульетта» — абсолютно разные характеры, но все мне дороги. Я бы не смогла все время танцевать балеты одного типа. Мне важно, что я могу все время пробовать себя в чем-то разном по характеру и по пластике.

– Все, что Вы назвали, относится к ряду сюжетных балетов. Для Вас история, которую нужно рассказать зрителю, играет ключевую роль? Здесь Вам уютнее, чем в стихии бессюжетных спектаклей?

– Я люблю сюжетные балеты, я люблю драматический театр. Может быть, это пришло из детства. Мой классный руководитель и педагог по литературе и русскому языку Людмила Тимофеевна Вешнякова вселила эту любовь к поэзии, к прозе. Мы каждое предложение разбирали на уроках, она все мысли и чувства поэтов доносила до наших душ. А детская душа, я считаю, легко все впитывает. Я все время думаю на сцене о том, что это не балет, это именно спектакль. Абстрактные балеты я тоже люблю, но танцевать только их я бы не смогла.

– В прошлом сезоне у Вас случился удивительный хореографический опыт, которым немногие могут похвастаться: Вы станцевали «Болеро» Мориса Бежара. Каким был Ваш путь к этому спектаклю?

– Этим подарком я обязана Начо Дуато. Я два года не была на сцене Берлинской оперы. Когда Начо стал директором, он предложил мне вернуться. Я, конечно, была рада. Мне нравится с ним работать, он мне очень интересен как человек и как хореограф. Мы задумались о том, что может стать моим первым выступлением после двух лет отсутствия. Так совпало, что в октябре в Берлине должен был гастролировать Балет Бежара. Они привозили «Весну священную» и «Болеро», и Начо предложил им, чтобы я станцевала «Болеро». Это была его идея.

– Вы ведь не в первый раз столкнулись с хореографией Бежара?

– Несколько лет тому назад я танцевала Брунхильду в его «Кольце вокруг кольца». Очень интересный балет! Тогда у меня была возможность, удача, счастье, настоящий подарок поработать с самим Морисом Бежаром на нескольких репетициях. То, что он говорил, я сохранила как маленький ключик от многих дверей.

– «Болеро» Вы уже без него учили?

– Да. «Болеро» я учила с Жилем Романом, его последователем, директором труппы.

– «Болеро» — произведение очень глубокое, многогранное. Существует великое множество интерпретаций этого балета. Какой смысл вкладываете в него Вы?

– Я спрашивала то же у Жиля. Он рассказал, что сюжета как такового не было. У Мориса задумка возникла, когда он был на пляже и увидел красивую женщину, выходившую из воды. Сила и красота — вот то, что его впечатлило.

– Значит, это больше про страсть? «Болеро» в первую очередь эротично?

– В этом, конечно, есть что-то откровенное. Но на репетициях Жиль говорил мне: «Это не должно быть сделано нарочито и чересчур. Все естественно, не напоказ». Не надо утрировать эротичность этой хореографии. Вся красота здесь — это красота внутренняя, она светится изнутри. И не только красота, еще притягивающая сила.

– В России известнейшей исполнительницей «Болеро» была Майя Михайловна Плисецкая. Она очень тепло о Вас отзывалась и, отвечая на вопрос о лучшей молодой балерине наших дней, назвала именно Ваше имя. Расскажите, как состоялось знакомство с ней.

– Мы познакомились на конкурсе в Нагое, в Японии, она тогда была в жюри. К этому конкурсу меня готовил Юрий Валентинович Васюченко. Он очень много в меня вложил, поверил в меня раньше, чем я могла даже подумать в себя поверить. Он был предан искусству, и он очень много работал со мной. До сих пор мне трудно поверить, что такие люди есть! И вот он познакомил меня с Майей Михайловной, с которой раньше вместе работал в Большом театре.

– Она дала Вам какой-то совет тогда?

– Это был февраль, я уже получила предложение от Владимира Малахова приехать в Берлин. Я спросила у нее совета. И она сказала: «Иди в Большой театр». Конечно, Майя Михайловна сказала, что в Большой!

– А потом вы часто пересекались?

– Я даже и не думала, что она запомнила меня. Но через несколько лет, когда я уже работала в Германии, она пригласила меня принять участие в ее юбилейном гала-концерте. Потом мы еще встречались в Берлине, и это было как-то очень тепло.

Мне приходилось слышать, что Ваш педагог и директор Московского училища Софья Николаевна Головкина была против Вашего участия в конкурсе. Вообще много говорилось о том, что у Вас с ней были непростые отношения, но все это больше на уровне сплетен. Очень хотелось бы услышать рассказ от первого лица. Как все было на самом деле?

– С Софьей Николаевной Головкиной у меня связаны самые лучшие воспоминания о школе. Да, она журила. Не только физически мы уставали на ее уроках. Она была категорически против моего участия в конкурсе, считала, что я еще недостаточно окрепла. Она хотела, чтобы я все внимание уделяла экзаменам. И сейчас я ее понимаю. Когда я готовилась к конкурсу, она сказала: «Если ты на него пойдешь, я тебя выгоню из класса». Я пошла все равно, взяла медаль. Принесла ей цветы на следующий день, она сказала: «Что ж, ты выиграла — можешь оставаться в моем классе».

– Это была проверка?

– Именно! Проверка. Да, может быть, она не совсем верила в меня в эти годы, но внутренняя сила и борьба, которые были в ней, многому научили меня. Хотя она была против многих решений, которые я принимала, я всегда чувствовала на уровне инстинкта, что она не была настроена против меня, что это была не злость. Наоборот, с первого дня я почувствовала, что нравлюсь ей. Да, она говорила что-то, без моих слез не обходилось, но я всегда знала, что она меня, может быть, даже любит.

– Как она отнеслась к Вашему намерению уехать танцевать в Берлин?

– Для нее это была трагедия. Она сказала: «Я тебя готовила к Большому театру». И я понимаю, что она сорок лет руководит школой, много лет до этого работала в театре и вдруг одна из лучших — а к концу я была уже среди лучших — учениц говорит: «Я уезжаю». Но она приняла, сказала: «Я тебя отпускаю, потому что там Володя Малахов. Я даю тебе свое благословение».

Вам все-таки поступали какие-то предложения от Большого театра и Мариинки?

– Чего-то конкретного Большой не предлагал. Я думаю, они хотели давать небольшие сольные партии, чтобы посмотреть, попробовать. Но никакой определенности. А так вроде бы Большой театр брал, Мариинский театр брал.

Почему Вы выбрали Берлин? Из-за того, что Владимир Малахов звал сразу на позицию примы?

– Да, потому что у меня была уже гарантия, что я не буду сидеть и ждать. Нечасто, когда ты оканчиваешь школу, тебе предлагают сразу же контракт ведущей балерины. У меня были большие сомнения, поскольку Берлин, поскольку Германия, поскольку это не Большой театр, не Мариинский, а ведь я росла и мечтала танцевать на русской сцене. Но возникла такая ситуация, и я подумала, что, наверное, стоит сделать этот шаг. Я принимала тот факт, что, возможно, буду жалеть. Могло так произойти. Но я выбрала сожалеть попробовав вместо того, чтобы сожалеть не попробовав.

В одном из ранних интервью Вы сказали, что немецкая публика, по Вашему мнению, холодная. Со временем отношение изменилось?

– Это очень раннее интервью! Немецкая публика — моя публика, она видела меня с 17 лет. Я выросла на ее глазах: когда я приехала, я только окончила школу, была совсем маленькой. Но они сразу меня приняли в самом раннем возрасте, сразу меня полюбили, и я полюбила их. Более того, у меня есть дорогие, близкие друзья — немецкая пара, зрители, с которыми я познакомилась через берлинскую сцену и которые относятся ко мне как к дочери. Я так сказала тогда, потому что не сразу поняла: у немецкой публики все не наигранно, ты не услышишь эти выкрики «Браво!», которые исходят не из души. Там все более натурально. И для меня один из самых ярких и сердечных приемов был именно там, после «Болеро», когда я два года не танцевала в Берлине. Это был не театр, а концертный зал, и зрители сидели вокруг сцены. Принимали потрясающе! Я была растрогана до глубины души!

Когда, как Вы, пробуешь себя в разных стилях, жанрах и ролях, наверное, возникают и сложности. Как-то принято больше говорить о достижениях, а вот неудачи умалчивают, хотя они ведь тоже важны на пути к успеху. С какими неудачами Вы сталкивались в Вашей карьере? Может, что-то особенно тяжело давалось?

– Такое ощущение, что мне все всегда дается тяжело. (Смеется).

– Вы просто многого от себя требуете, что, по-моему, абсолютно здорово для артиста. Это адекватная самокритика.

– Может, самокритика, может, самокопание. У меня есть понимание того, куда я хочу прийти, и, когда во время работы я чувствую, что еще не там, начинается… Или у меня часто бывает так, что роль уже станцована, потом я на год ее откладываю, возвращаюсь к ней в следующем сезоне, смотрю видео, вспоминаю и понимаю, что уже этого не принимаю, мне не нравится. У меня начинается ломка, потому что я чувствую по-другому. Иногда я в корне все меняю. Это… не то что мучительно, но этот процесс не из легких. С другой стороны, я думаю, что этот поиск − единственный верный путь. Я ненавижу делать на сцене то, что не чувствую, и я стараюсь никогда этого не делать.

– Совет юным танцовщицам от Полины Семионовой: копаться в себе, постоянно искать?

– Копаться, да, и чувствовать. Я думаю, интуиция очень важная вещь не только в жизни, но и на сцене.

Ученицам хореографической академии в Берлине особенно повезло: они могут напрямую учиться у Вас. Как так получилось, что Вы, находясь в самом творческом расцвете как балерина, стали преподавать?

– В этой ситуации я в очередной раз должна быть благодарна своему брату. Когда я не танцевала в Берлине, он сказал: «Почему бы тебе не поговорить с директором, не поддержать школу? Может, ты можешь пару раз дать уроки». Мне понравилось, им понравилось. И закрутилось. Я не так часто там появляюсь. Утром давать урок, потом нестись в другой конец города и репетировать очень тяжело. Когда ты преподаешь, ты не можешь полноценно позаниматься. А репетиции без хорошего урока могут привести к травмам.

Для этого нужен педагогический дар? Или достаточно быть хорошим профессионалом?

– Когда я всерьез займусь преподаванием, особенно с детьми, да, он будет нужен. Нужна структура, а я пока занимаюсь с ними на основе своих собственных воспоминаний. Видите, школа настолько въелась в сознание, что кажется, будто это было вчера. А вообще образование педагогическое, я считаю, нужно. Но сейчас я делюсь своим опытом; я даю не только класс, но и репертуар. В этом я могу им помочь. Они должны знать, что их ждет, когда они окончат школу. Им очень интересно, конечно, заниматься так, как будто они занимаются в театре.

И все же не многие танцовщики думают о преемниках в тридцать лет, да и позже. Мне кажется, далеко не все готовы делиться своими знаниями, наработками, опытом. Кроме того, даже если человек был блестящим артистом и пришел преподавать, он может оказаться плохим учителем. Разве нет?

– Да, хороший артист необязательно будет хорошим педагогом. Я много об этом думаю. Вопрос не в том, можешь ты или нет, а, наверное, в том, что кому-то это может быть просто неинтересно. Вряд ли людям, особенно солистам, которые должны много работать с собой, нечего сказать. Кто-то просто не готов делиться, не хочет. А дети, они ведь просто хотят знать, что ты чувствуешь в какие-то моменты. Это одна из наших обязанностей: мы должны передавать искусство молодому поколению.



Просмотров: 473Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все