Поиск
  • Наталья Смирнова-Вербье

Признание в любви

«Люблю тебя, Петра творенье...» − именно так, хрестоматийными строками поэмы, был назван премьерный спектакль Михайловского театра. На афише — Пушкин, «Медный всадник», Глиэр. Исходные данные такие же, как в недавней мартовской постановке Мариинского театра. Да, но Пушкин здесь — участник спектакля, Медный всадник летает над городом, а Глиэр открывается широкой публике как автор незаурядной Третьей симфонии.

Кстати, адресат признания, наш любимый город, уже не раз «выходил» на сцену Михайловского в балетах других хореографов. Например, в 90-е за прозу Андрея Белого взялся Николай Боярчиков. И создал свой «Петербург» − спектакль символичный, сложный, полный предчувствия катастрофы. «Петербургские сновидения» − произведение Георгия Ковтуна, увидело свет более десяти лет назад. Балетоманам нулевых оно памятно, прежде всего, блистательным актёрским ансамблем, воплотившим образы героев Достоевского на сцене. Ну и, конечно, малоизвестные, но легендарные «Петроградские воробьи» Леонида Лебедева. В далёкие 70-е этот спектакль был очень быстро снят с репертуара косными худсоветами. Но остался в воспоминаниях очевидцев как смелый и интереснейший эксперимент.

Фото Николая Круссера


В этот раз свой Петербург на сцене Михайловского представили балетмейстер Лар Любович и художник-постановщик Георгий Цыпин. Но взаимоотношения хореографического текста и сценографии спектакля складывались сложно. В первых сценах у Любовича в ловком переплясе, в быстро сменяющихся рисунках кордебалета, бытовал Петербург народный. У Цыпина на большом киноэкране, заменившем собой всю декорацию, — имперский, открыточный, парадный. После происшедшей трагедии Любович сочувствовал жителям своего города, а Цыпин безжалостно разрушал его в каких-то апокалипсических масштабах. Однако в сцене наводнения танцу и сценографии удалось слиться воедино и действительно «затопить» зрителя ощущением надвигающейся беды. «Крупный план» жутких серых волн добавлял эмоциональных красок к тем волнам, чей образ был решён силами солистов и кордебалета. И эта удача в очередной раз доказала, что использование видеоряда в спектакле может быть прекрасным средством для достижения целей постановщика. Но требует от него хирургической точности в применении.

Фото Николая Круссера


Очень жаль, что в спектакле Любовича видеопроекция нередко оттесняла хореографию. А ведь там было на что посмотреть. Симпатичный любовный дуэт Евгения (Леонид Сарафанов) и Параши (Анна Кулигина) был «съеден» шахматной клеткой видеоэкрана. Виртуальный Медный всадник нагло и эффектно приземлялся на постамент. А его лошадь, практически в прямом смысле этого слова, попирала копытом тонкие дансантные нюансы предыдущих сцен. Ну а в момент безумных видений Евгения, когда памятник Петру распадался на стаю воронья, кинематографические беснующиеся птицы побеждали отряд танцовщиков из плоти и крови.

Разрабатывая либретто балета, Любович ввёл в число действующих лиц автора «Медного всадника». Его Пушкин (Марио Лабрадор) стал для Евгения и демиургом, и злым гением. Любопытная трактовка, но она, к сожалению, растворилась в череде фактически драмбалетных мизансцен.

История бедного Евгения заканчивается к финалу первого акта. Акт второй — фантасмагория, воцарившаяся в душе чиновника, ставшего юродивым. Но фантасмагория, ловко управляемая Пушкиным. А он как будто спешит к финальной оде — светлому массовому танцевальному хэппи-энду. Как будто хочет поскорее забыть забитого страдальца, которого оставил на руках утопленницы Параши.

А может быть, бог с ним, с хэппи-эндом? Ведь про что в результате получился спектакль? Про страшное? Про частное? Про великое? Заковав себя в рамки панегирика, хореограф лишился возможности создать замечательный хореотриллер. Где любовь к городу — в констатации его инаковости, двойственности, фантомности. И материал пушкинской поэмы к этому подталкивал. Ведь «Медный всадник» − это своего рода ответ на вопрос, как можно любить город, в котором жить нельзя.

Фото Сергея Тягина

Просмотров: 33Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все