Поиск
  • protanecmagazine

Минувших дней младые были


27 декабря в вечернем представлении балета «Щелкунчик» (постановка Ю.Н. Григоровича, Большой театр) выступили Екатерина Крысанова и Дмитрий Гуданов.


Случаются порой спектакли, неординарность которых чувствуешь с первых сцен. Этот «Щелкунчик» был как раз из таких.


После давно знакомого пролога поднявшийся занавес открыл гостиную в доме Штальбаумов. В центр детского марша вышла Маша Крысановой. Что-то от пушкинской Татьяны сразу угадывалось в этой героине – если не «дикой», то, по крайней мере, не по возрасту серьезной и строгой. Романтическая устремленность арабесков, трепетная нетерпеливость ходов на пальцах обрисовывали характер мечтательницы, живущей в мире фантазий. Суть ее «дерзновенных мечтаний» также раскрывалась в танце. Слегка трансформируя классические па – заостряя рисунок эшапе, акцентируя движение ноги в баллоне – балерина придавала им героический оттенок. Девочка в белом праздничном платье явно жила грезами о великих свершениях и подвигах, и все разворачивающиеся вокруг нее фантастические события были не случайным сном, а воплощением самых заветных дум. Другая грань ее мечты раскрывалась в небольшом соло, следующем за маршем. Заданные в нем балетмейстером движения (па-де-ша, тан леве в аттитюде) затем вновь возникнут в вариации второго акта. Исполнительница, точно чувствуя эту связь номеров, дала здесь набросок будущего «свадебного» облика своей героини.

Намеченное в танце логически развивалось в действии.

Маша Крысановой потому так радовалась подаренному Щелкунчику, что узнавала в нем героя «своего романа». Нескладный и неуклюжий уродец раз за разом требовал защиты – от проказ брата, от мальчишек, вторгающихся в идиллию колыбельной, и, наконец, от Мышиного короля. Ночное превращение комнаты и битва были для этой Маши тем самым – вымечтанным и выстраданным – подвигом. От того круг жете, в которых она несется по сцене перед боем, наполнялся почти трагическим пафосом. Чувства, теснившие грудь, вырывались на свободу; мечта становилась явью. Разогнав полчище мышей, готовых убить Щелкунчика, героиня в собственных глазах обретала право на счастье, и тогда перед ней появлялся прекрасный принц.


Герой Гуданова, действительно, выглядел юношей из сказки, соединяющим в себе красоту и добродетель, излучающим какой-то фантастический свет. С первых же его жестов, обращенных к плачущим куклам и испуганной Маше, в спектакле возникал не предусмотренный обычным ходом его событий мотив утешения и забвения скорбей. Своей спасительнице преобразившийся Щелкунчик дарил покой и счастье, и в царство вечного счастья вел ее за собой. Музыка маленького адажио в сочетании с танцем Гуданова звучала фантастической колыбельной, увлекающей героиню в светлый сон. При всем, образ принца сохранял у артиста важнейшее (для Маши – Крысановой) качество Щелкунчика-куклы: его утонченный лиризм был хрупок и беззащитен, его совершенная красота – призрачна. Красным огоньком мелькал он среди снежинок, светлым духом реял в свадебном па-де-де и, наконец, растворялся в темноте зимней ночи в эпилоге. Даже вторая битва с Мышиным королем не нарушала общей лирической тональности роли. Преследуя врага, герой Гуданова выглядел в прыжках не воином, а, скорее, светлым гением, посланным покарать силы зла.


И, напротив, прыжок Маши, бросающейся между Мышиным королем и Щелкунчиком, был наполнен у Крысановой решимостью самой вмешаться в сражение. Здесь в партии героини в последний раз возникали драматические интонации: когда принц и Мышиный король исчезали под сценой, Маша считала погибшими обоих. Всплеск отчаяния («вот и закончилась моя сказка») сменялся радостью в тот момент, когда из люка вырастала фигура Щелкунчика, замершего в торжествующей позе.


Сказочный праздник вступал в свои права.


В па-де-де Крысанова – одетая в белую пачку, с серебряной диадемой на голове – преображалась в балерину конца XIX в. Парадные позировки адажио сохраняли царственный покой даже в акробатических поддержках. В вариации беглость быстро сменяющихся движений сочеталась с матовостью пластики, продиктованной музыкой.


Рядом с повзрослевшей и изменившейся героиней по-прежнему был ее принц – ее друг, возлюбленный и кавалер. Его присутствие, его танец – все такой же призрачно-невесомый и прекрасный – делали счастье Маши абсолютным. Это ощущение воплотившейся мечты она уносила с собой; завороженная им, шла она по просцениуму в эпилоге, пока сказочный мир таял за прозрачным занавесом.


Финал истории был на удивление жесток. Вернувшаяся в гостиную родителей героиня не радовалась и не страдала. Она просто понимала, что все случившееся – сон, не имеющий никакого отношения к реальности. И стоически принимала реальность, вновь обступившую ее.


Выступление Крысановой и Гуданова в «Щелкунчике» бросило на перипетии традиционной театральной сказки блики иных сюжетов и тем. Если героиня разыгранной ими истории то и дело вызывала в памяти образы русской классической литературы (прежде всего, Татьяну из «Евгения Онегина»), то явившееся ей в грезах видение принца словно вышло из искусства Серебряного века. Внутренний масштаб персонажей, серьезность их чувств заставили по-новому ощутить трагический посыл давно и хорошо знакомого спектакля.

Андрей Галкин

Фото Balletomane

Просмотров: 15Комментариев: 0

Недавние посты

Смотреть все